Весна 1943-го. Война, кажется, вобрала в себя всё: время, пространство, детство. Флёра, худой и молчаливый, больше походил на тень, чем на пятнадцатилетнего парня. Он не искал приключений. Просто шёл вдоль старой, изрытой воронками дороги, куда глаза глядят. Ноги сами несли его прочь от пепелища, что ещё вчера было его домом.
Вот тогда он и увидел. Неподалёку от разбитого немецкого грузовика, в грязи, перемешанной со снегом и осколками, что-то блеснуло. Не броско, а тускло, ржаво. Он подошёл ближе. Место было усеяно страшным сором войны: клочья колючей проволоки, спутанные, как змеи; пулемётные ленты, почерневшие от пороха; несколько касок с аккуратными, смертельными дырками. И среди этого хаоса — длинный, угловатый силуэт.
Он наклонился. Это был карабин. Деревянная ложа потрескалась, металл покрылся бурыми разводами, но механизм, как показалось Флёре, не был безнадёжно испорчен. Он вытащил его, ощутив неожиданную тяжесть холодного металла. Оружие лежало в его руках чужим, грозным, но теперь — необходимым. Этот груз в ладонях был весомее любых слов. Он означал выбор, который уже был сделан.
Куда идти? Вокруг — открытое поле, на котором засечь человека могли за версту. Но на горизонте, синея зубчатым краем, стоял лес. Старый, глубокий, тёмный. О нём в их деревне говорили шёпотом ещё до войны: дескать, место таинственное, глухое. Теперь же лес обрёл новое имя, которое передавали из уст в уста, с надеждой и осторожностью: партизаны. Там, под сенью вековых сосен, жила теперь другая, невидимая армия.
Флёра не раздумывал долго. Он снял с себя тряпичный пояс, кое-как обмотал им находку, чтобы скрыть её длинный ствол, и закинул за спину, будто хворост. Последний раз обернулся на то, что осталось позади. Ничего, кроме ветра, гуляющего по пепелищу. Затем он шагнул в сторону леса. Сначала по краю поля, пригибаясь, потом — быстрее, увереннее. Каждый шаг уводил его дальше от прошлого, которое сгорело, и вёл к чему-то неясному, но единственно возможному.
Под ногами хрустел прошлогодний хворост, мешались грязь и снег. Лес встречал его не гостеприимно — молчанием и настороженностью. Но в этом молчании чудился иной шум: далёкий, приглушённый стук топора, сдержанный говор, жизнь, тщательно скрываемая от чужих глаз. Флёра шёл на этот звук, цепляясь за него, как за нить. За его спиной карабин, этот случайный дар с поля боя, отстукивал тихий ритм по его лопатке. Он был уже не просто подростком, сбежавшим из ада. Он был человеком с оружием, идущим в лес. И этого было достаточно для начала.
