Шурик присел на лавочку в городском склвере. Солнце грело спину сквозь ветки старых лип. Рядом проходили люди - кто с сумками, кто с детьми, кто просто спешил по своим делам. Он ловил на себе взгляды и начинал рассказывать. Словно ждал именно этого момента, чтобы поделиться тем, что годами хранил в памяти.
"Вы знаете, - говорил он первому же остановившемуся прохожему, - со мной когда-то училась удивительная девушка. Ниной звали". И его лицо менялось, становилось одухотворенным. Глаза, обычно уставшие, начинали светиться особым теплом.
Он описывал ее без лишних прикрас, но с такой искренностью, что даже спешащие люди замедляли шаг. Рассказывал, как она приходила на лекции в простом ситцевом платье, но казалось, будто на ней самое нарядное платье. Как записывала конспекты аккуратным почерком, помогала отстающим одногруппникам. Как пела в студенческом хоре чистым, высоким голосом.
"Комсомолкой была активной, - продолжал Шурик, поправляя очки. - Но не той формальной, что ради галочки. Она искренне верила в идеалы, в светлое будущее. Организовывала субботники, помогала ветеранам, вела кружок для детей из рабочего района".
Прохожие слушали, кто с улыбкой, кто с легким недоумением. Но Шурик не замечал этого. Он видел перед собой не асфальтовые дорожки и современные здания, а коридоры института пятидесятых годов. Слышал не гул машин, а студенческий гомон, звонки с пар, смех в коридорах.
"Красавицей ее называли не только из-за внешности, - объяснял он следующему слушателю, молодой женщине с коляской. - Хотя черты у нее были правильные, волосы темные, густые. Но главное - внутренний свет. Когда она входила в аудиторию, становилось как-то теплее. Улыбка у нее была особенная - добрая, открытая".
Женщина с коляской кивала, качая ребенка, и Шурик продолжал, уже обращаясь скорее к себе, чем к ней. Рассказывал о маленьких моментах, которые запомнил на всю жизнь: как Нина делилась с ним бутербродом, когда он забыл завтрак дома. Как однажды защитила его на комсомольском собрании, когда нерадивый староста группы пытался переложить на Шурика свою оплошность. Как они вместе готовились к экзаменам в читальном зале, и она объясняла ему сложные формулы своим, понятным языком.
"Мы дружили, - говорил Шурик, и в его голосе появлялись нотки грусти. - Только дружили. Я тогда постеснялся сказать ей о своих чувствах. Думал, еще успеется. А потом распределение, жизнь развела..."
Он замолкал, глядя куда-то вдаль, будто там, за кронами деревьев, видел не городской пейзаж, а перрон вокзала, платформу, уходящий поезд. Потом вздыхал и продолжал, уже обращаясь к новому слушателю - пожилому мужчине с газетой под мышкой.
"Сорок лет прошло. А помню, будто вчера было. Иногда думаю - напиши я ей тогда письмо, признайся, может, все сложилось бы иначе. Но жизнь не имеет сослагательного наклонения, как говорится".
Мужчина кивал понимающе, присаживался на лавочку рядом, доставал пачку папирос. Предлагал Шурику, тот отказывался с благодарственной улыбкой.
"Вы знаете, - говорил Шурик уже обоим - и мужчине, и подошедшей молодой паре, - я не жалею, что не сложилось. Потому что иногда самая красивая любовь - та, что осталась в памяти светлым, нетронутым чувством. Без быта, без ссор, без разочарований. Просто студенческая весна, комсомольские собрания, совместные проекты и ее улыбка".
Он говорил еще долго, пока солнце не начинало клониться к закату. Прохожие сменяли друг друга, кто-то слушал минуту-две, кто-то задерживался дольше. Шурик никого не удерживал, не навязывал своего рассказа. Просто делился историей, которая переполняла его в этот день особенно сильно.
Когда сквер начинал пустеть, он вставал с лавочки, поправлял пиджак и медленно шел к выходу. Завтра он, возможно, снова придет сюда. И снова будет рассказывать случайным людям о Нине - студентке, комсомолке, просто красавице. О любви, которая не стала судьбой, но навсегда осталась в его сердце самой светлой страницей.
